Когда мои родители ездили в Бухару, одна тетка сказала папе: "Какой же ты еврей, если ты по-узбекски не понимаешь?!" Тридцать пять лет прошло, а по-узбекски мы по-прежнему ни бум бум.
В той же поездке они умудрились остановиться на ночлег прямо в медресе, в кельях которого по папиным восторженным воспоминаниям, их изрядно искусали клопы. Говорит, было аутентично.
Сейчас Бухара туристически-вылизана, что оставляет меня в лёгкой зависти к утраченным клопам родительской юности.
Когда-то в Бухару приходили караваны по 2-3 тысячи верблюдов. Такое стадо конечно нельзя было запихать в и без того людное нутро городских стен, поэтому верблюды оставались ночевать снаружи в гостиницах для вьючных. Как фуры.
В Узбекистане ситуация со словосочетанием "домонгольская постройка" абсолютно такая же, как в России: их осталось полторы, и они пережили топот разрушительных копыт, поэтому термин внушает благоговейный трепет.
Владелец хостела, в котором я остановилась, вообще-то джазовый вокалист. Если бы не пандемия, подкосившая гостиничный бизнес, он бы уже пел бы снова, имея пассивный хостельный доход. Хостел офигенный, так что есть надежда, что в джаз мужику все таки удастся вернуться.
"В этом пруду Ходжа Насреддин утопил ростовщика Джафара", - показывает гид. Она ехидно приподнимает брови на укутанных в платки девушек неподалеку: говорит, стало модно быть религиозными, да только такие платки "на арабский манер" узбечки никогда не носили. "Надевали бы тогда традиционные узбекские". Гида зовут Ирина, потому что её бабушка родом из Омска, а все остальные - из Узбекистана и Ирана. Тут-то в Бухаре на шелковом пути все и встретились.
Оказывается, у каждого мужчины здесь есть тюбетейка. Старшее поколение носит хоть каждый день, молодые конечно уже нет, но вот на свадьбу или похороны без тюбетейки не прийти.
Рядом с прудом, поглотившим ростовщика, выкореживаются и плодоносят уже лет 600 шелковицы. На пруд выходят окна медресе, где родителей когда-то кусали аутентичные клопы. Как-то мне в этой истории всегда было жалко Джафара.
